Рассказ посвящаю человеку, которому следовало бы посвятить роман.
Жались друг к другу две птички, сидели на ветке среди пышной зелени и звонко пели. Пели от радости, от любви, которая переполняла их крохотные сердца. Сердца, что всегда стремятся свободы, высоты, чистой, небесной, и такой же любви. Ветер ласкал все, что встречал на своем пути, и тем самым будил к новым стремлениям. Птицы от того ощущения заливались еще громче, стремительнее, словно это была первая и последняя, единственная песня их такой земного и такой небеснй любви ...
На него смотрели Карпаты. Завораживали своим мужеством, очаровывали неповторимостью, красотой. Они застыли в немом диалоге с ним. Потому что между ними нет ни границ, ни тайн, нет даже недоразумений. Лучшие друзья. Полная идиллия и гармония. Моральная и физическая. Ему на глаза набежали слезы. Только горам он может открыться настолько, чтобы они увидели его величайший и одновременно самых ничтожных проявление слабости, — слезы. Никто, кроме гор, не видел тех горьковато- соленых горошинок отчаяния, боли, страданий. Он и сам не знал, отчего плачет. Но причина этих слез уже не имела никакого смысла. Его душа понемногу заживала, успокаивалась, ему становилось легче ...
Мало людей действительно любят горы, мало людей понимает, за что их можно любить. Любить их не просто можно, а нужно. Они — живые, а все живое требует тепла, нежности, любви ...
Он шел, казалось, просто так, наугад. Не наблюдал за тем, что происходит вокруг него, а лишь поспевал за своими мыслями, то ныряя, то выныривая из них. Подумал, что в горах как в жизни: крутые спуски, повороты, крутые подъемы и болезненные падения от неосторожно сделанного шага. А радость от подъема на вершину! В горах как в жизни. Человек — все равно маленькая крупинка со своими огромными переживаниями и надеждами ... И ничего не может изменить в течении судьбы. А те, которые могут горы свернуть, принадлежат к тем гениям жизни, умеющим писать на свой лад страницы в книге всего мира.
От этих размышлений ему страшно захотелось выпить. Его уже не беспокоили ни Карпаты, ни глобальные проблемы человечества.
Девушка, которая сидела, была мне знакома. То есть до этого я ее один раз видел. Это было как раз во времена, когда наш недалекий от столицы, но очень инертный, город всколыхнула — или скорее попыталась разбудить — оранжевая революция. Помню свое тогдашнее состояние: невыспавшийся, полуголодный, но необычайно приподнятый внутри от осознания того, что творю будущее. Еще не было тогда тех непонятних, будто кризисных настроений в моей философии радости, подаренной нематериальной девушкой из-за границы, и жизнь казалась безоблачной и легкой.