Моя маленькая Ляля стояла над рекой и плакала. Я никогда раньше не видел ее слез. «Наверное, что-то случилось,» — думал я. Она отводила от меня свое лицо, потому что, видимо, не хотела, чтобы встретились наши взгляды. "Почему скрываешь от меня свои глаза? Не хочешь, чтобы я видел твою печаль? "Но ни слова в ответ не услышал...

Я оставил ее в одиночестве.

А через несколько минут ее тело плывшее за рекой и каждая черта ее лица напоминала древнегреческую скульптуру: такая же окаменела и нерушима.
Не знаю, почему она так поступила, но уверен, что этого могло не случиться. Искать виновных — дело бесполезное. Обвинять самого себя — обрекать себя на мучения, страдания и отчаяние, а изменить что-то все равно уже не удастся.

Я часто прихожу к реке и сажусь на том самом месте, где последний раз видел Ляля. Долго смотрю в воду и на меня наплывают воспоминания. В основном о те вечера, когда мы бегали вдвоем вдоль реки, крепко держа друг друга за руки и пели, кричали, подпрыгивали, неудачно подражая какой танец. Нам было радостно вдвоем.

Потом наступили перемены.

Ляля каждый вечер разбросала свои рисунки на коврике перед кроватью, а сама, удобно устроившись в кресле, долго смотрела то на них то на потолок. Я долго не мог понять в чем причина ее странного поведения, пока однажды не встретил на улице Стефана. «Ляля, — сказал он, — рисовала картину -» Адам соблазняет Еву. Это было довольно давно, лет десять назад. Картина была гениальной. Ее очень высоко оценили критики и коллеги-художники. Ни одна Лялин картина, нарисованная до или после, не смогла сравниться с ней. Потом картину купил один известный коллекционер, достаточно глубокий знаток искусства, конечно, за немалую сумму. А Ляля продолжала рисовать, но все последующие картины даже немного не могли сравниться к этому шедевру. Ляля становилась все более и более раздражительным, часто впадала в большие депрессии и даже пыталась покончить жизнь самоубийством, но ее удалось спасти. В конце концов, года два назад, где-то именно тогда, когда я познакомил тебя с Лялей, она, казалось, смогла преодолеть это затруднение, но, как ты понимаешь, где-то на дне души лежал это бремя. «Гений одной картины» — говорили о ней.